Неточные совпадения
В свою деревню в ту же пору
Помещик новый прискакал
И столь же строгому разбору
В соседстве повод подавал.
По имени Владимир Ленской,
С душою прямо геттингенской,
Красавец, в полном цвете лет,
Поклонник Канта и поэт.
Он из Германии туманной
Привез учености плоды:
Вольнолюбивые мечты,
Дух пылкий и довольно
странный,
Всегда восторженную
речьИ кудри черные до плеч.
И, позабыв столицы дальной
И блеск и шумные пиры,
В глуши Молдавии печальной
Она смиренные шатры
Племен бродящих посещала,
И между ими одичала,
И позабыла
речь богов
Для скудных,
странных языков,
Для песен степи, ей любезной…
Вдруг изменилось всё кругом,
И вот она в саду моем
Явилась барышней уездной,
С печальной думою в очах,
С французской книжкою в руках.
И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими
странными героями, озирать всю громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной в святый ужас и в блистанье главы и почуют в смущенном трепете величавый гром других
речей…
Хотя в ее косвенных взглядах я читал что-то дикое и подозрительное, хотя в ее улыбке было что-то неопределенное, но такова сила предубеждений: правильный нос свел меня с ума; я вообразил, что нашел Гётеву Миньону, это причудливое создание его немецкого воображения, — и точно, между ими было много сходства: те же быстрые переходы от величайшего беспокойства к полной неподвижности, те же загадочные
речи, те же прыжки,
странные песни…
Он вздохнул и потупился. Я, признаюсь, с совершенным изумлением посмотрел на
странного старика. Его
речь звучала не мужичьей
речью: так не говорят простолюдины, и краснобаи так не говорят. Этот язык, обдуманно-торжественный и
странный… Я не слыхал ничего подобного.
Но Самгин уже не слушал его замечаний, не возражал на них, продолжая говорить все более возбужденно. Он до того увлекся, что не заметил, как вошла жена, и оборвал
речь свою лишь тогда, когда она зажгла лампу. Опираясь рукою о стол, Варвара смотрела на него
странными глазами, а Суслов, встав на ноги, оправляя куртку, сказал, явно довольный чем-то...
— Но нигде в мире вопрос этот не ставится с такою остротой, как у нас, в России, потому что у нас есть категория людей, которых не мог создать даже высококультурный Запад, — я говорю именно о русской интеллигенции, о людях, чья участь — тюрьма, ссылка, каторга, пытки, виселица, — не спеша говорил этот человек, и в тоне его
речи Клим всегда чувствовал нечто
странное, как будто оратор не пытался убедить, а безнадежно уговаривал.
Он так и принимал за чистую монету всякий ее взгляд, всякое слово, молчал, много ел, слушал, и только иногда воззрится в нее
странными, будто испуганными глазами, и молча следит за ее проворными движениями, за резвой
речью, звонким смехом, точно вчитывается в новую, незнакомую еще ему книгу, в ее немое, вечно насмешливое лицо.
А я остался на месте и долго стоял в одном положении под впечатлением страдных
речей странного человека.
Из этой
странной и запутанной
речи я понял только, что способ приобретения был не совсем обыкновенный, и не удержался, чтоб еще раз не вставить вопроса...
После слов племянника Лебедева последовало некоторое всеобщее движение, и поднялся даже ропот, хотя во всем обществе все видимо избегали вмешиваться в дело, кроме разве одного только Лебедева, бывшего точно в лихорадке. (
Странное дело: Лебедев, очевидно, стоявший за князя, как будто ощущал теперь некоторое удовольствие фамильной гордости после
речи своего племянника; по крайней мере с некоторым особенным видом довольства оглядел всю публику.)
Затем произошло одно
странное обстоятельство: болезненная падчерица Катерины Николавны, по-видимому, влюбилась в Версилова, или чем-то в нем поразилась, или воспламенилась его
речью, или уж я этого ничего не знаю; но известно, что Версилов одно время все почти дни проводил около этой девушки.
И надивиться я не мог:
Ее сребристый голосок
Мне
речи странные шептал,
И пел, и снова замолкал.
Странное сочетание восточного вымысла, восточной постройки и многих, очевидно, переводных выражений, с приемами, образами и народною нашею
речью, следы прикосновенья разных сказочников и сказочниц — показались мне стоящими вниманья.
— Ну а вот послушайте новый анекдот еще об одном генерале… — Все, конечно, понимают, что
речь идет о Берди-Паше, тем более что среди рассказчиков многие — настоящие имитаторы и с карикатурным совершенством подражают металлическому голосу полковника, его обрывистой, с краткими фразами
речи и со
странной манерой употреблять ерь на конце глаголов.
При этом случилось нечто хоть и неважное, но в то же время весьма
странное: когда губернский предводитель, возражая губернатору, выразился, что Ченцова, как дворянина, нельзя изгонять, и в заключение своей
речи воскликнул: «C'est impossible!» [Это невозможно! (франц.).], вдруг в разговор их вмешался Тулузов, как бы отчасти понявший то, о чем говорилось на французском языке.
Мысль о ней лежала на ее сердце камнем, кошмаром, мучила ее
странными привидениями и гаданиями, и всё это совместно и одновременно с мечтами о дочерях графа К. Но об этом еще
речь впереди.
Паншин возражал ей; она с ним не соглашалась… но,
странное дело! — в то самое время, как из уст ее исходили слова осуждения, часто сурового, звук этих слов ласкал и нежил, и глаза ее говорили… что именно говорили эти прелестные глаза — трудно было сказать; но то были не строгие, не ясные и сладкие
речи.
Мать заметила, что парни, все трое, слушали с ненасытным вниманием голодных душ и каждый раз, когда говорил Рыбин, они смотрели ему в лицо подстерегающими глазами.
Речь Савелия вызывала на лицах у них
странные, острые усмешки. В них не чувствовалось жалости к больному.
То, что говорил сын, не было для нее новым, она знала эти мысли, но первый раз здесь, перед лицом суда, она почувствовала
странную, увлекающую силу его веры. Ее поразило спокойствие Павла, и
речь его слилась в ее груди звездоподобным, лучистым комом крепкого убеждения в его правоте и в победе его. Она ждала теперь, что судьи будут жестоко спорить с ним, сердито возражать ему, выдвигая свою правду. Но вот встал Андрей, покачнулся, исподлобья взглянул на судей и заговорил...
Что-то
странное почудилось матери в голосе Людмилы, она взглянула ей в лицо, та улыбалась углами тонких губ, за стеклами очков блестели матовые глаза. Отводя свой взгляд в сторону, мать подала ей
речь Павла.
Мать любила слушать его
речи, и она вынесла из них
странное впечатление — самыми хитрыми врагами народа, которые наиболее жестоко и часто обманывали его, были маленькие, пузатые, краснорожие человечки, бессовестные и жадные, хитрые и жестокие.
Поведение Андрея явно изменило судей, его слова как бы стерли с них что-то, на серых лицах явились пятна, в глазах горели холодные, зеленые искры.
Речь Павла раздражила их, но сдерживала раздражение своей силой, невольно внушавшей уважение, хохол сорвал эту сдержанность и легко обнажил то, что было под нею. Они перешептывались со
странными ужимками и стали двигаться слишком быстро для себя.
Частые переходы от задумчивости к тому роду ее
странной, неловкой веселости, про которую я уже говорил, повторение любимых слов и оборотов
речи папа, продолжение с другими начатых с папа разговоров — все это, если б действующим лицом был не мой отец и я бы был постарше, объяснило бы мне отношения папа и Авдотьи Васильевны, но я ничего не подозревал в то время, даже и тогда, когда при мне папа, получив какое-то письмо от Петра Васильевича, очень расстроился им и до конца августа перестал ездить к Епифановым.
Некоторые выражения его были приметно выделаны, а в иных местах его длинной и
странной своею длиннотою
речи он как бы искусственно напускал на себя вид чудака, силящегося скрыть пробивающееся чувство под видом юмора, небрежности и шутки.
Хозяин выдавал мне на хлеб пятачок в день; этого не хватало, я немножко голодал; видя это, рабочие приглашали меня завтракать и поужинать с ними, а иногда и подрядчики звали меня в трактир чай пить. Я охотно соглашался, мне нравилось сидеть среди них, слушая медленные
речи,
странные рассказы; им доставляла удовольствие моя начитанность в церковных книгах.
Странный, пустой, но неприятный случай этот подействовал на Глафиру Васильевну очень неприятно, — она тяготилась мертвым безмолвием зал, где тревожному уху ее с пустынных хор слышалась тихая
речь и таинственный шорох; ее пугал сумрак сонных кленов, кряхтящих под ветер над сонным, далеким прудком старинного парка; ее пугал даже всплеск золотистого карася на поверхности этой сонной воды.
— Заметил ли ты, — начал вдруг Берсенев, помогая своей
речи движениями рук, — какое
странное чувство возбуждает в нас природа?
Еще одно его смущало, его сердило: он с любовью, с умилением, с благодарным восторгом думал о Джемме, о жизни с нею вдвоем, о счастии, которое его ожидало в будущем, — и между тем эта
странная женщина, эта госпожа Полозова неотступно носилась… нет! не носилась — торчала… так именно, с особым злорадством выразился Санин — торчала перед его глазами, — и не мог он отделаться от ее образа, не мог не слышать ее голоса, не вспоминать ее
речей, не мог не ощущать даже того особенного запаха, тонкого, свежего и пронзительного, как запах желтых лилий, которым веяло от ее одежд.
Мальчик совсем опешил при звуке этого
странного, дрожащего от боли голоса, который он слышал в первый раз. Горячая
речь, готовая уже снова политься, замерла на его устах.
Машенька казалась ему сначала обыкновенной, как полынь-трава, но, вслушиваясь в её
речи, он понемногу начал понимать
странное, тревожное отношение Никона к ней, как бы прослоённое бесконечным спором.
И Ахилла рассказывал. Бог знает чтό он рассказывал: это все выходило пестро, громадно и нескладно, но всего более в его рассказах удивляло отца Савелия то, что Ахилла кстати и некстати немилосердно уснащал свою
речь самыми
странными словами, каких он до поездки в Петербург не только не употреблял, но, вероятно, и не знал!
О деньгах тут не могло быть и
речи, а, с другой стороны, Карачунский чувствовал, как он серьезно увлекся этой
странной девушкой, не походившей на других женщин.
Потугин произнес все эти слова с тем же горьким и скорбным видом, так что даже Литвинов не мог не заметить
странного противоречия между выражением его лица и его
речами.
У Потугина покраснели щеки и глаза потускнели; но —
странное дело! —
речь его, горькая и даже злая, не отзывалась желчью, а скорее печалью, и правдивою, искреннею печалью.
Дарья Михайловна изъяснялась по-русски. Она щеголяла знанием родного языка, хотя галлицизмы, французские словечки попадались у ней частенько. Она с намерением употребляла простые народные обороты, но не всегда удачно. Ухо Рудина не оскорблялось
странной пестротою
речи в устах Дарьи Михайловны, да и вряд ли имел он на это ухо.
И преклоняется человек, потому что нет сил нести себя, и нечем жить. Надевает на лицо маску, страстно старается убедить себя, что это и есть его лицо. Но вдруг нечаянно спадает маска, открывается на миг подлинное лицо, — и слышны
странные загадочные
речи...
Я слушал такие
речи, но не сердился на них. В то время во мне начала закрадываться
странная мысль, побуждавшая меня выносить всё это. Бывало — спит он, а я сижу рядом с ним и, рассматривая его спокойное, неподвижное лицо, повторяю про себя, как бы догадываясь о чём-то...
А эта
странная гармония
речей, которых «значение пусто и ничтожно, а им без волнения внимать невозможно»?
— Не пойму я что-то, Ксюшенька, какие ты
речи ведешь
странные… То, что дядюшка согласен на твою свадьбу с Ермаком, то, что ты в поход с ним просишься… Опомнись, касаточка, может, не по себе тебе? Голова, может, болит?
Кругом вас все говорят на языках незнакомых:
речь их для вас какая-то смесь диких,
странных звуков.
Так вот кто любил Гуль-Гуль, кто нашептывал сладкие
речи у источника моей молоденькой тетке! Керим! Опять Керим! Что за
странная прихоть судьбы — то и дело сталкивать меня с этим необычайным человеком!
В памяти мелькали
странные фигуры бешено пьяных людей, слова песен, обрывки командующей
речи брата, блестели чьи-то мимоходом замеченные глаза, но в голове всё-таки было пусто и сумрачно; казалось, что её пронзил тоненький, дрожащий луч и это в нём, как пылинки, пляшут, вертятся люди, мешая думать о чём-то очень важном.
— Дети мои! — начал Владимир Андреич своим внушительным тоном. — Позвольте мне в настоящем, важном для вас, случае сказать небольшую
речь. — При этих словах Владимир Андреич вынул из бокового кармана небольшую тетрадку. Такое намерение Кураева, кажется, всем присутствующим показалось несколько
странным, и некоторые из них значительно между собою переглянулись.
Понравилась мне и
речь её и глаза, и не сдержал я некоей
странной радости, усмехнулся, да и говорю...
Речь понравилась всем, выжала несколько слез, но многое показалось в ней
странным.
После этого смотра прошлому в душе Орловой родилось
странное чувство к мужу, — она всё так же любила его, как и раньше, — слепой любовью самки, но ей стало казаться, как будто Григорий — должник её. Порой она, говоря с ним, принимала тон покровительственный, ибо он часто возбуждал в ней жалость своими беспокойными
речами. Но всё-таки иногда её охватывало сомнение в возможности тихой и мирной жизни с мужем, хотя она верила, что Григорий остепенится и погаснет в нём его тоска.
Он говорил вообще мало и с заметным затруднением; но когда одушевлялся,
речь его лилась свободно и —
странное дело! — голос его становился еще тише, взор его как будто уходил внутрь и погасал, а все лицо слабо разгоралось.
Господин Орлик кончил свою
речь и теперь стоял в выжидательной позе, не выпуская из рук своего
странного мешка. Девочки переглядывались и молчали. Маргарита Вронская и графиня Стэлла, бывшие в балагане и знавшие истину, изредка взглядывали на Тасю.